Один из главных модернистов русской литературы Константин Вагинов в эпохальном романе «Козлиная песнь» писал: «Каждое слово у Гонгоры многозначно — оно употреблено у него и в одном плане, и в другом, и в третьем. Каждая косточка у Гонгоры — поэма Данте в миниатюре».

Другой, не менее интересный модернист, Фредерико Гарсия Лорка говорил о своём земляке, что Гонгора — это Малларме XVII века.

Откуда у модернизма такой интерес к этому поэту, статус которого был неоднозначен при жизни и который, подобно Вивальди, Эль Греко, Джону Донну, практически ушёл в забвение на века и был заново, с восторгом, открыт лишь к началу XX столетия?

Гонгора — сердце барокко. Сложно найти другого поэта, в ночи языка которого с такой же головокружительной калейдоскопичностью раскрывалась бы легчайшая сложность этой вековой эстетики. И в то же самое время Гонгора ни на кого не похож: как и Данте, Блейк, Лоренс Стерн, Гёте, Джойс, Марсель Пруст, он — внежанровая стихия, кульминация эпохи и рождённая из хаоса первоформа.

Язык Гонгоры — это ночь испанского языка, которому снится, что он латынь. В этом языке, где друг в друга перетекают дотошная мифология, доскональная риторика и предельная сенсорика, ткётся мир, в чьих потёмках пробираешься только ощупью; где прибой превращается в бой быков, затем — в хрустальную бабочку, затем — в жемчуг улыбки королевы Бразилии, затем — в жидкие горы,— в солёные перья, — в песок Ливии, — в ярость коней, — в растерянный покой заблудившегося.